Сегодня – День памяти жертв политических репрессий

Осталась от деда одна фотокарточкаТе годы кажутся такими далекими. Но их свидетели навсегда запомнили все до последней детали. Одним из них стал и Май Петрович Кухарский. Тогда, в...

Сегодня – День памяти жертв политических репрессий

Осталась от деда одна фотокарточкаТе годы кажутся такими далекими. Но их свидетели навсегда запомнили все до последней детали. Одним из них стал и Май Петрович Кухарский. Тогда, в 1937 году, ему было 11 лет. Но все, что произошло с его дедом, он запомнил на всю жизнь.

Во Владимире Май Петрович живет уже давно, но родом из Иркутской области. Там на родине его и застали те жуткие события.

В последний путь

– В 30-е годы в Иркутской области ссыльных было с избытком. И тем не менее в 37-м всех захлестнула вторая волна репрессий. Под эту волну попал и мой дед, Кузаков Алексей Петрович. Он не был ссыльным – служил первым капитаном на старом колесном пароходе "Коммунист", ходил по реке Лене.

Мы, ребятишки, – я, брат Радий, сестра Лена, любили дедушку больше всех. Он никогда не кричал на нас, часто привозил сладости и игрушки, изредка брал с собой в недалекие рейсы.

В первых числах марта в наш поселок Воронцовку из районного центра Бодайбо приехали два сотрудника НКВД. Всех охватил животный страх, затмив все заботы и неприятности.

За ночь красный уголок комендатуры превратили в тюрьму – забили досками окна, на двери навесили замки, поставили часового с винтовкой. А с утра начались аресты. Одних брали дома, пока не ушли на работу, других повестками, позднее арестовывали прямо на работе. Дедушку тоже взяли на работе. Об этом рассказал его сослуживец. Помню, мать схватилась за сердце, побелела и, теряя сознание, опустилась на стул. Взрослые были в слезах. Глядя на них, разревелись и мы.

К вечеру в комендатуре объявили, что судить арестованных будут в Бодайбо, пойдут они туда пешком, по морозу! Было ясно, дедушка уходит в последний путь.

За один день арестовали 96 человек.

Дорога, по которой вели арестованных, проходила всего в нескольких метрах от нашего дома. Мы с братом выбежали во двор и из-за угла дома стали смотреть на дорогу. Арестованные шли нестройной колонной по два-три в ряд – медленно, обреченно. Шли молча. Разглядеть в темных силуэтах дедушку мы не смогли. С плачем вернулись в дом.

На большом старинном сундуке билась в истерике мать. Тетя Лиза и соседка держали ее за руки, не давали встать. А она, захлебываясь от бессилия, кричала: "Гады! Он им всю жизнь отдал, а они… Нашли троцкиста с тремя классами образования. Подонки!"

Мир рушился на наших глазах. Мы не понимали, кто это "они", что это за "троцкисты". Мы никак не могли поверить, что наш дедушка, который в гражданскую воевал с белыми, с больной ногой спасал баржу, – враг народа.

Тогда впервые мы осознали, что в жизни существует некая жестокая сила, которая присвоила себе право решать, кому жить, а кому умереть. Потом часто снилось: вот-вот разъяренный бык с острыми рогами и налитыми кровью глазами растерзает меня. И который раз я просыпался с криком, испытывая смертельный ужас и собственное бессилие.

В те дни мы словно второй раз осиротели.

Невинного загубили

– С того дня наша жизнь переменилась. В доме стало тихо, пусто, скучно. У матери появился постоянный страх: в любой момент уволят с работы и заберут как дочь врага народа. А она осталась единственной кормилицей семьи.

Сведений о судьбах арестованных доходило мало. От ямщиков узнали, что до Бодайбо дошли все воронцовские, хотя некоторые сильно обморозились.

Единственный оставшийся в живых из 97 воронцовских "врагов народа" Гошка Марков спустя 50 лет писал: "В Бодайбо пришли на пятые сутки. Зашли в здание НКВД, нас всех загнали в одну камеру и сразу объявили, что мы все являемся изменниками родины, членами повстанческой организации, которая ставила задачу свержения Советской власти. За ночь всех вывели в коридор. На сутки давали одну алюминиевую кружку кипятку и один небольшой ломоть хлеба. Из кабинетов часто выходили сотрудники НКВД, спрашивали, кто желает давать показания. Все обвинения я не признавал. Тяжело было стоять на ногах с поднятыми руками. Кроме того, били, если отказывались стоять. Всех расстрелянных в ночное время увозили на пять километров выше Бодайбо на известковый завод, там в печах сжигали. Многие арестованные, не выдержав пыток, согласились со своими чудовищными обвинениями, которые им предъявляли".

– В начале лета до нас дошел слух, что судить арестованных будут не в Бодайбо, а в Иркутске. Затеплилась надежда. Во-первых, их повезут на пароходе и дедушку можно будет увидеть, а во-вторых, в области лучше разберутся и убедятся, что он ни в чем не виноват. Везли их на баржах, и каждое утро вывешивали белый флаг – сигнал, что есть умершие. Баржи останавливались и покойников быстро закапывали.

В конце июля к матери подошла соседка и подала ей мятую бумажку. В ней было написано: "А.П. умер 7 июля, похоронен в трех верстах от д. Повороты". У матери затуманились глаза, зажав рот рукой, она опустилась на скамейку. Сидела осунувшаяся, с почерневшим лицом, но слез не было, только желваки ходили по скулам. Потом встала и, пошатываясь, пошла к аптечке с лекарствами.

От деда осталась одна фотокарточка

В сентябре мать вызвал к себе комендант и показал извещение о том, что дедушка умер от сердечной недостаточности. Сообщалось также, что после рассмотрения дела по обвинению его во вредительстве он признан невиновным, и дело прекращено ввиду отсутствия состава преступления. Матери опять стало дурно – невинного загубили…

* * *

Голос Мая Петровича дрожал – детские воспоминания нахлынули, а они, как известно, самые сильные. Многое, о чем мне рассказал этот удивительный человек, он описал в небольшой книжечке "Под сенью серпа и молота". Если она вам попадется, обязательно почитайте, не пожалеете.

Наталья ШАПОШНИКОВА.

Страшные цифры

За два самых кровавых года – 1936-1937 г.г., которые сейчас называют годами большого террора, армия лишилась:

– 3 маршалов из 5

– 13 командармов из 15

– 8 флагманов флота из 9

– 50 комкоров из 57

– 154 комдивов из 186

– 16 армейских комиссаров из 16

– 25 корпусных комиссаров из 25

В целом же за время сталинских репрессий 1932-1939 гг. Россия потеряла больше людей самого работоспособного и творческого возраста, чем Германия за всю Вторую мировую войну.

Нашли опечатку? Выделите её мышкой и нажмите Ctrl+Enter. Система Orphus

Размещено в рубрике