16+

Уроки жизнелюбия

Владимирец Александр Тихонов –  самый настоящий художник. У него есть мастерская, его картины многократно выставлялись, он даже преподавал на худграфе. Его можно было бы считать обычным живописцем, если бы не одно «но» –  последние десять лет Александр Николаевич почти не видит.

Повод встретиться с необычным художником выдался приятный – недавно Александр Тихонов стал лауреатом первой премии в области изобразительного искусства на международном фестивале людей с ограниченными возможностями «Филантроп».

– Два года назад, когда меня на конкурс направлял Союз художников, я стал только дипломантом, – рассказывает Александр Николаевич. – А в этот раз я участвовал от Всероссийского общества слепых. И даже забыл, что посылал свои работы, а тут вдруг – телеграмма от Юрия Соломина: «Поздравляем с первой премией».

Участвовали в этом году 73 региона России и шесть стран ближнего зарубежья. Всего около полутора тысяч человек участников в разных номинациях по всем сферам искусства. Попечительский совет возглавляет художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин, общее жюри – Иосиф Кобзон, а жюри именно по живописи – Илья Глазунов.

– Конечно, больше всего меня поразили люди-инвалиды, – признается художник. – Представляете, увидеть работы девочки, у которой нет рук, и она пишет картины зубами, или другая девочка, которая пишет ногой… О них рассказывают по телевизору, но увидеть воочию этих девочек, их работы – это, конечно, впечатляет. Или, например, как колясочница пела песню на Гала-концерте – я таких голосов и не слышал! Но когда я увидел на огромном экране свои работы – я бы не разглядел, если бы жена не растолкала, – вот тут у меня, конечно, ком в горле встал. Я не ожидал.

– Не все люди и с хорошим зрением пишут картины. А как вам это удается?

–  Да, этот вопрос теперь мне стали задавать часто… Ну, во-первых, у меня уже 25 лет выставочной деятельности, не считая студенческих лет. Опыт есть, глаз нет. Но, видимо, интуиция. У меня и живопись поменялась. Если раньше я веточки прописывал, тонкие детали, то сейчас уже не могу этого делать – живопись «пушистая» стала. Но я понял другое: не это главное. На холсте должна быть эмоция художника, чтобы в картине энергетика передавалась зрителю. Я даже подумал, что неправильно мы в институтах преподаем. Мы учим школе, но забываем, что у студентов надо развивать и чувственный строй. Они поступают, оканчивают институт и пропадают, потому что уходят под того мастера и под тот цех, в котором они занимались, и сами уже не раскрываются. Это я заметил, когда стал анализировать, и понял, почему у нас мало выходит художников. Обезличиваем мы их. На до дать человеку посмотреть не только на реалистический пейзаж, но взять, к примеру, Пикассо. Половина мира его не признает, другая половина не понимает. Но он же имеет право на существование, просто его нужно стараться понять, переосмыслить, потому что нельзя всех художников, как и людей, под одну гребенку загонять.

– Вы думаете, сейчас кризис в изобразительном искусстве?

–  Думаю, не только в изобразительном искусстве – кризис вообще. И в экономике, и во всем. Мне кажется, что просто появится новый толчок, когда мы вступим в другую техническую формацию. То есть наступит такой прогресс, когда появятся новые имена и новые виды искусства. Но для того, чтобы они были на новом уровне, мы должны постоянно сегодняшний уровень подтверждать, закладывать. Пусть мы топчемся на месте, но это нужно, чтобы скачок развития новых направлений, новых имен был гораздо качественней.

– На выставках владимирских художников – сплошь пейзажи. Почему сейчас бытовой жанр так непопулярен?

– Владимирская область сложилась как пейзажная школа. У нас стали появляться такие авторы, как Виктор Бычков из Коврова, – у него есть жанровые вещи. Но это очень редко встречается, поэтому такие картины растворяются в общей массе, и мы их просто не замечаем. Потом, жанровая картина, мне кажется, должна занимать больше времени, потому что если это исторический сюжет, то нужно изучать историю, конкретную ситуацию, то есть требуется больше энергии. Пейзаж, конечно, может нести какую-то нагрузку, но она меньше, так как там больше философская нагрузка. Я не хотел бы, конечно, принизить пейзаж. Хотя если положить руку на сердце, жанровая картина – это высший пилотаж. Еще вопрос – кушать хочется. Пейзаж – его написал и продал. А на жанровую картину может уходить очень много времени, а ее не каждый купит.

– Вы, наверное, себя все-таки нашли. А как это произошло, как вы себя искали?

– У меня в детстве был друг, у которого папа был художником-любителем. Я когда к ним приходил в гости, мне нравился пейзаж с московской высоткой, Москва-рекой, по которой лебедь плавал. Я восхищался и тоже пытался рисовать. Дорисовался до того, что поступил в художественную школу. Три года отучился и бросил: надо было общеобразовательную заканчивать, а я не был отличником. И девчонки мне стали нравиться. Потом был в армии, работал на заводе. Однажды там парень снимался с учета, и я спросил, куда он уходит. Он ответил, что в художественное училище. Там экзамены уже прошли, но был недобор. Я за два дня рассчитался с завода и поступил в художественное училище № 15, которое теперь стало строительным колледжем. После окончания училища я понял, что мне не хватает знаний, и поступил на наш худ-граф. Я встречал много хороших педагогов. В училище у меня был Иван Иванович Куликов, в детской художественной школе – Александр Иванович Петров, очень хороший график. А уже на худграфе я встретился с Мишей Зотовым. Я помню, стоял внизу, опаздывающих отмечал. Входит молодой парень, я уже готов был записать его как первокурсника… А он говорит: «Я преподаватель, мне ко второй паре». Так мы с ним познакомились. А когда я увидел его работы, я понял, что буду у него учиться. Он у меня не был прямым преподавателем, но я его замучил консультациями, в общем, брал от него все, что он мне мог дать.

– Беда может случиться с любым человеком. Посоветуйте, как не отчаяться?

–  Здесь все зависит от человека. Я по натуре оптимист, прежде всего. Немножко самолюбивый, как все художники. И этот оптимизм и самолюбие меня толкают что-то делать: что ж мне дома сидеть, пусть обо мне поговорят немного! Когда я был в Москве на «Филантропе», я понял: самое главное – это творить, хоть слепому. Потому что пока человек что-то делает – он живет. Как только перестанет, считайте, что это тень, а не человек. Тех, кто не устоял, мне просто жалко. Но это было всегда, во все времена: кто-то боролся, кто-то погибал.

– Вам, наверное, родные помогали, поддерживали?

–   Это безусловно. У меня дочь, которая училась в суздальском училище на реставрации. Мне хотелось, чтобы мое дело кто-то продолжил в роду. Она мне сказала, что не будет реставратором, потому что хорошим специалистом в этом деле ей не стать – она непоседа, усидчивость не в ее характере, – и она не хотела бы, чтобы я краснел за нее. Я видел, что она сделала достаточно мудрый выбор. У меня очень хорошая жена, которая хоть и не сильно разбирается в искусстве. Но она имеет великое терпение, и терпит все мои причуды.

– А как же то, что у художника должна быть муза?

– Я думаю, это все-таки аллегорически. Муза – душа самого художника, она и заставляет работать. А если в другом смысле муза – спутница: я думаю, это человек, который обладает терпением и понимает тебя.

Ирина Курочкина

Просмотры: