16+

“Владимирские заговорщики” против Российской империи

Ровно 180 лет назад, в 1829 году, в России был раскрыт опаснейший заговор, нити которого тянулись во Владимирскую губернию. Возглавлявший корпус жандармов граф Александр Христофорович Бенкендорф
и сам император Николай I не сомневались, что после восстания декабристов в 1825-м "вылазка" "владимирских заговорщиков" – самая опасная попытка подорвать устои государства.

Нашествие саранчи как биологическое оружие
Все началось с того, что губернатор Крыма Дмитрий Нарышкин доложил в Петербург о том, что им разоблачены турецкие агенты, которые проникли на вверенную его попечению территорию для того, чтобы подорвать экономическую мощь Российской империи. Каким образом? При помощи: биологического оружия! И хотя в то время подобного термина не знали, по сути, дело обстояло именно так.
Полиция задержала 11 дервишей, прибывших из Турции, которые разъезжали по полуострову. Причем именно там, где они находились, поля поражали гигантские полчища саранчи. Урожай был погублен, начались волнения, Крым находился накануне бунта. Турок задержали. "Туристы" заявили, что в Таврическую губернию приехали не для заражения местности, а, наоборот, для борьбы с нашествием! Для этого они якобы привезли в Крым святую воду, которая привлекала белых скворцов – лучшее средство против напасти:
Дервишей, как иностранцев, в течение 24 часов выслали за пределы России. Совпадение или нет, но после этого нашествие саранчи пошло на убыль. Однако вместо награды губернатор получил лишь выговор: "наверху" полагали, что власть в принципе не должна допускать проникновения потенциальных диверсантов внутрь страны. А вскоре действительного статского советника Нарышкина ждали куда более серьезные неприятности.

Призыв к вооруженному восстанию
Осенью 1829 года в селе Иваново Судогодского уезда Владимирской губернии местная полиция обнаружила прокламации, призывавшие к вооруженному восстанию и свержению существовавшего государственного строя – ни больше и ни меньше! Чего стоил, к примеру, такой пассаж: "Лучше всем умереть с оружием в руках, защищая свою свободу, нежели безвинно вечно жить рабом и невольником!"
Оказалось, что "возмутительные разного рода бумаги, возбуждающие народ к вольности" получили широкое распространение среди дворовых людей и крестьян помещика, которому принадлежало судогодское село Иваново. А этим помещиком был: таврический губернатор Дмитрий Нарышкин!
О случившемся было доложено владимирскому губернатору Ивану Эммануиловичу Куруте, тот, в свой черед, донес в Петербург. По приказу императора Николая Павловича граф Бенкендорф поручил начальнику 5-го округа корпуса жандармов полковнику Александру Петровичу Маслову провести следствие и найти авторов крамольных листовок. Однако доклад жандармов поверг царский двор и правительство в настоящий шок: листовки, причем подчас еще более вызывающего содержания, были обнаружены не только в Судогодском, но и в соседних Ковровском и Муромском уездах. Число находок вначале шло на десятки, потом – на сотни, а вскоре речь уже шла о тысячах прокламаций, даже за одну из которых автора можно было упечь в Сибирь на всю оставшуюся жизнь!
"Никакой земной царь не смеет сказать человеку "ты мой" и во всем свете нигде сего нет, а у нас и дворяне по научению врага человеческого – дьявола – овладели уже двести лет людьми, как скотиною, и продают нас, как свиней", – говорилось в листовке, найденной в Муроме.
Неизвестные пропагандисты, гораздо более радикальные, нежели декабристы, призывали к отмене крепостного права и свержению самодержавия. "Россияне! Царь Василий Иванович Шуйский издал указ о запрещении вольного перехода крестьян в 1607 году. Помещики от сего овладели людьми, как скотиною, и стали даже продавать. Боже милостивый! Прошло уже 222 года, как мы невольники, и ни одна еще голова не смела сказать правду", – говорилось в прокламации, обнаруженной жандармами в Ковровском уезде.

"Последний декабрист"
Николай I повелел принять "все возможные средства к непременному открытию сочинителя или подметчиков сих листочков". Следователям в голубых мундирах было ясно, что столь массированную агитацию организовали люди не просто грамотные, но хорошо образованные, тщательно продумывавшие распространение "возмутительных бумаг". Подозрительные почти до маниакальности жандармы, чье рвение всячески поощрялось самим государем, заподозрили в организации "заговора" (так по аналогии с "делом" декабристов именовалось распространение огромного количества прокламаций) кого-то из военных. Подчиненным Бенкендорфа мерещилась даже связь действий "турецких агентов" в Крыму и неизвестных революционеров. К тому же в "возмутительных" письмах содержались призывы вести агитацию в армии, в частности, давался совет для крестьян обратиться к своим сыновьям-солдатам и поднимать их на борьбу против правящего режима. Поэтому не исключалось, что среди заговорщиков есть офицеры из числа невыявленных бунтовщиков-декабристов.
Попавший под подозрение таврический губернатор Нарышкин (его мать была племянницей первого владимирского генерал-губернатора графа Романа Воронцова) – в молодости боевой гвардейский офицер, придерживался достаточно либеральных взглядов, побывал во Франции и был адъютантом генерала Раевского – тестя одного из лидеров восстания 14 декабря 1825 года, сосланного в Сибирь генерала князя Сергея Григорьевича Волконского. С Волконским, как и со многими другими декабристами, таврический губернатор и владимирский помещик Дмитрий Нарышкин был очень хорошо знаком.
В итоге губернатора Нарышкина негласно объявили "последним декабристом" и отправили в отставку. Над опальным сановником витала угроза ареста и заключения в крепость. От расстройства и потрясения он заболел и вскоре скончался. Вскоре после этого жандармы доложили, что Нарышкин все-таки был: не виновен, а события вокруг него в Крыму и в его судогодском имении – лишь совпадение!

Пастыри-"революционеры"
Тем временем Бенкендорф сообщил царю, что его подчиненные, наконец-то, вышли на след настоящих виновников преступной пропаганды. В число подозреваемых попали три: священнослужителя! Первый из них протоиерей Гавриил Федорович Лекторский окончил духовную семинарию при Троице-Сергиевой лавре, был человек ученый, знал несколько иностранных языков, увлекался французской литературой, являлся поклонником Вольтера, Дидро, Руссо и Гельвеция. Почти 10 лет он преподавал во Владимирской духовной семинарии, был учителем "высшей риторики", через его руки прошло целое поколение епархиального духовенства.
В 1812 году в сане протоиерея Лекторский был назначен настоятелем Богородицкого собора в Муроме и однажды обратился к муромлянам с проповедью, в которой покаялся в том, что злоумышлял против спокойствия державы, сверх меры увлекаясь идеями "французских дерзких писателей". Сцена напоминала покаяние кардинала из романа "Овод". После такого публичного выступления батюшку объявили сумасшедшим и отправили в тюрьму Суздальского Спасо-Евфимиева монастыря.
Однако заключение поначалу не было очень строгим. У Лекторского на свободе остался друг, священник Муромского Троицкого монастыря Андрей Степанович Лавровский, причем приятели даже поддерживали между собой "секретную" переписку, передавая через "своих людей" зашифрованные письма. Лавровский имел в епархии репутацию вольнодумца, кроме того, жандармы получили анонимный донос, где прямо утверждалось, что один из авторов и организаторов распространения прокламаций – иерей Троицкой обители отец Андрей!
Лавровский был немедленно допрошен. Он рассказал, что "дышал пламенным чувством к своему злополучному другу" Лекторскому, чем еще более усилил подозрения на свой счет. К тому же при обыске у его знакомого диакона Канакина, который также любил почитывать книги вольного, а то и вовсе запрещенного содержания, нашли несколько переписанных политических статей и сатирическую поэму "Ведомость из ада". Диакон не скрывал своего близкого знакомства и духовного родства с Лавровским и Лекторским и даже признался, что хранил у себя одну из прокламаций. Следователям стало казаться, что они, наконец, вышли на след группы злодеев-революционеров.

В куртине Петропавловской крепости
Лавровского и Канакина со специальным конвоем в сопровождении фельдъегеря отправили в Петербург и поместили в Невскую куртину Петропавловской крепости – в камеры, где за 5 лет до того держали декабристов. Туда же доставили из суздальской монастырской тюрьмы и протоиерея Лекторского. Для того чтобы "разговорить" присланных из Владимирской губернии арестантов, к ним приставили протоиерея столичного Казанского собора Петра Мысловского, златоуста-проповедника, который прежде таким же образом "обрабатывал" декабристов. Одновременно велись постоянные допросы – как днем, так и ночью. Следствие всеми силами пыталось "выбить" из Лекторского, Лавровского и Канакина признания в организации заговора против империи.
Мысловский пришел к выводу, что главным виновником является Лавровский. Со свойственным ему красноречием священник-сексот дал узнику такую характеристику: "Он сделался закрыт и безмолвен, как могила пустынная. Лавровский – это сухая фигура, напоминающая тощую египетскую корову, пожравшую сытых и жирных. Лавровский, в лукавом взоре коего всегда отражается что-то необыкновенное, кажется, навсегда утвердился в этой мысли, что, где нет прямого свидетельства, там можно лгать безбоязненно".
Впрочем, почтенный отец Петр порекомендовал жандармам никого из троих "постояльцев" Петропавловской крепости не выпускать на волю, даже если их вина не будет доказана.

"Русская Бастилия"
После годичного пребывания в крепости в 1832-м последовал царский указ, согласно которому "владимирские заговорщики" были обречены на бессрочное заключение:
"Протоиерея Лекторского, как человека вредного для общества своим пылким умом, направленным к странным преобразованиям, возвратить в Суздальский монастырь под строгий надзор тамошнего начальства. Священника Лавровского заключить в какой-нибудь отдаленный монастырь с запрещением ему священнослужения до тех пор, пока он совершенно не исправится и не очистит себя покаянием и искусом монастырским. Дьякона Канакина также заключить в монастырь с запрещением священнослужения и с разрешением оного в таком только случае, если он опытами глубокого покаяния и истинного смирения успеет загладить все происшедшее".
Диакона Канакина отправили в Валаамский монастырь, а Лавровского – в наиболее отдаленный Соловецкий, затерянный на островах Белого моря. Соловки считались самой жуткой темницей России. Узники там, как правило, через несколько лет пребывания или умирали, или сходили с ума. "Русской Бастилией" называли соловецкую тюрьму, проводя аналогию с главной тюрьмой французских королей в Париже, снискавшей себе самую мрачную славу. Впрочем, справедливости ради необходимо отметить, что славу "Русской Бастилии" у Соловков оспаривала тюрьма Суздальского Спасо-Евфимиева монастыря, куда вновь был заключен протоиерей Лекторский.
Лавровский на Соловках был помещен в камеру площадью в 6 квадратных метров, где, кроме него, находился еще один арестант. В стене имелось крошечное оконце, которое всегда было наглухо закрыто, помещение никогда не проветривалось. Освещения по вечерам не имелось никакого, и узники часами находились в кромешной тьме. Кормили их крайне скудно. Архимандрит Досифей II (Немчинов), в ведении которого находилась тюрьма, по свидетельству современников, сделал ее "несносным игом". За три года такого режима Лавровский почти ослеп и сильно ослаб, однако все равно ни в чем не признавался. "Сей арестант ни в чем не признается и якобы не знает, за что сюда послан", – постоянно доносил в Петербург Досифей.

Осужденные без суда
Только в 1835 году режим содержания Лавровского был смягчен, хотя он по-прежнему оставался заключенным на Соловках. Освободили его в 1840-м. В общей сложности он провел в крепости и монастырской тюрьме почти 9 лет! Андрей Лавровский возвратился в Муром, но еще 2 года ему не разрешали священствовать. Только в 1842-м батюшке, вконец подорвавшему свое здоровье, предоставили возможность пастырского служения, хотя и под надзором полиции. Вскоре священник Лавровский еще больше расхворался и умер. Но он хотя бы умер на свободе. А его друг и подельник протоиерей Лекторский на волю так и не вышел. Он скончался в апреле 1841 года в тюремной камере Суздальского Спасо-Евфимиева монастыря, проведя в строгом заключении в общей сложности почти 20 лет! Самым легким наказанием отделался диакон Канакин – он отсидел "всего" 6 лет и был освобожден в 1837 году, хотя надзор полиции с него никогда не снимался.
При этом все трое "владимирских заговорщиков" не считались осужденными, так как никакого судебного процесса в отношении них не велось и приговор не выносился!

Кто виноват?
Авторы и распространители "возмутительных" прокламаций, наделавших столько шума, по-видимому, так и остались в тени. Скорее всего, трое священно-служителей если и были виновны, то лишь в сочувственном отношении к проводимой неведомыми революционерами и бунтовщиками пропаганде. Впрочем, по тем временам (да и гораздо позже) с точки зрения властей это тоже было преступление.
Много позже жандармы, выполнявшие в царской России роль нынешних органов госбезопасности, пришли к выводу, что "владимирский заговор" 1829-го, скорее всего, был инспирирован агентами поляков. Именно польское тайное общество в 1830 году начало вооруженный мятеж в Речи Посполитой, и целый год восставшие поляки вели ожесточенную войну против царских войск, окончившуюся разгромом инсургентов и лишением "Царства Польского" даже призрачной самостоятельности. Но конкретные имена истинных "владимирских заговорщиков" до сих пор остаются неизвестными.

Николай ФРОЛОВ

Просмотры: