Владимирскую драму искушают “Ревизором”

На очереди- ничего пока не подозревающие зрители. А искуситель, конечно же, режиссер-постановщик знаменитой пьесы Николая Гоголя и главный режиссер Новгородского академического театра драмы имени Ф. Достоевского Сергей Морозов,...

На очереди- ничего пока не подозревающие зрители.
А искуситель, конечно же, режиссер-постановщик знаменитой пьесы Николая Гоголя и главный режиссер Новгородского академического театра драмы имени Ф. Достоевского Сергей Морозов, уже знакомый владимирской публике по спектаклю "Свадьба Кречинского" А. Сухово-Кобылина. Обозреватель <Призыва> попросил его рассказать о своем прочтении классического произведения, вошедшего в сокровищницу мировой литературы.

– Сергей Анатольевич, с каким чувством вы приступали к работе над <Ревизором>, учитывая то, что сегодня столичные театры после увлечения <новой драмой> с тем же восторгом начали плодить бесконечных <Трех сестер> и <Вишневые сады>?
– Возвращение к классике произошло не вдруг. Мне очень импонирует высказывание: <Зачем писать то, что уже написано и гораздо лучше?> Я полностью согласен с этим утверждением. Сущность человека совершенно не изменилась, только <квартирный вопрос испортил его>, как сказал уже другой классик. <Новая драма> – это легкое побочное ответвление от магистрального направления развития современного театра. Да, оно имеет право на жизнь, но не надо выдавать его за основную тенденцию, генеральную линию. Зритель по-прежнему приходит в театр для того, чтобы оттолкнуться от сегодняшних реалий и найти те идеалы, которых лишено нынешнее бытийное пространство. Такую возможность дает только классика.
Все мотивы, которые содержатся в <Ревизоре>, созвучны нашему времени. Масштаб таланта Гоголя, объем заложенных в пьесу смыслов требует от тех, кто прикасается к его текстам, хотя бы минимальной адекватности. Поэтому к репетициям <Ревизора> я приступал с волнением, с трепетом и даже страхом, потому что поставить столь известную пьесу, так же как сыграть Хлестакова или Городничего, да и многих других гоголевских персонажей – это веха в творческой биографии режиссера и актера. И не понимать этого было глупо.
Работа над пьесой близится к завершению, премьера назначена на 31 октября, но я в отличие от Хлестакова, допустившего фамильярность по отношению к Пушкину, до сих пор не могу сказать, что мы с Гоголем <на дружеской ноге>. С каждой репетицией открываются все новые и новые глубины этого произведения, поэтому и сейчас я испытываю к нему глубочайший пиетет.
– Вы ориентировались на какие-либо нашумевшие спектакли? На наиболее известные или наиболее современные режиссерские прочтения <Ревизора>?
– Прежде всего мне было важно услышать и сформулировать мой личный отклик, мою <болевую точку> по отношению к пьесе. За время подготовки к постановке я прочитал значительное количество литературы о Гоголе и его драматургии, в том числе и о тех спектаклях, которые ставились раньше. Конечно же, я выставил себе красные флажки и обозначил ими запретные территории. Я считаю, что не стоит <осовременивать> Гоголя, низводить его до бытового, обыденного уровня, уровня подворотни. Это принципиальный для меня момент. Он современен в силу тех смыслов, которые не потеряли актуальность в XXI веке.
– Но ведь есть у нас и другая крайность, когда режиссеры впадают в излишнюю набожность, а Страшный суд становится основной темой постановки:
– Идея спектакля о Страшном суде и о Божьем возмездии не так уж плоха. Но наряду с концептуальными идеями спектакль должен быть прежде всего живым, нести живое слово, обладать эмоциональным посылом, иметь свое-образную, интересную форму, по мере возможности соответствующую великому содержанию. В данном случае я следовал за гоголевским текстом, который нашел весьма непосредственный отклик во мне, человеке XXI века.
– О чем же ваш спектакль <Ревизор>?
– Я бы определил для себя жанр пьесы как <искушение>. Это пьеса про искушение властью, вседозволенностью, насилием. Мне было важно понять, как человек проходит через эти искушения, насколько он покупается, насколько он зависим от благ, сиюминутных, случайных или предоставляемых ему положением в обществе. Если говорить про главного героя пьесы, то у нас это искушение – светом, тусовкой, гламурностью, красивой жизнью.
Мне кажется, что такое искушение сегодня проходит каждый человек. Кто-то в связи с невозможностью это воплотить, говорит, что он <выше суеты>, кто-то по принципиальным соображениям выбирает иной путь. Но желание быть на рекламных щитах, появляться на экранах телевизоров, видеть себя на первых полосах газет, <засветиться> рядом с первыми лицами государства так или иначе испытывает каждый из нас.
В XIX веке <Ревизор> был историей Городничего. И Сосницкий, и Щепкин играли трагедию обманутого чиновника. В XX веке благодаря Гарину, Басилашвили, Миронову, Соломину <Ревизор> стал историей про Хлестакова. В нашей интерпретации бесшабашность Хлестакова (его играет Антон Карташов) заставляет Городничего (народный артист РФ Михаил Асафов), мечтающего о генеральстве, поверить в достижимость своей мечты, хотя, может быть, он объективно на это и права-то не имеет. Хлестаков (кстати, он сам первым не проходит испытание искушением) заражает чиновников маленького городка некоей эфемерностью бытия, скольжением по поверхности, <столичностью> в худшем смысле этого слова – и это просто выбивает их из колеи.
– Какие задачи вы ставили перед актерами?
– Прежде всего попытаться уйти от хрестоматийного прочтения пьесы. На первый взгляд, Ляпкин-Тяпкин, Земляника, Хлопов, Шпекин, Бобчинский, Добчинский приблизительно одинаковы. Они кажутся безликими чиновниками в мундирах. Но если рассмотреть этих персонажей поближе, можно увидеть, насколько они разные, с присущими им характерами, манерами поведения. И все они – очень узнаваемые и современные типы людей. Увы, искушение властью, на мой взгляд, деформирует личность, нивелирует ее, превращает человека в машину, в функцию, в шестеренку государственного механизма.
Появление Хлестакова нарушает ход отлаженного механизма. Он подходит созданной системе так же, как деталь от видеокамеры подходит трактору. Его непохожесть вызывает у чиновников страх перед неизвестным. Он ведет себя не так, как они. Гламурность и претензия Хлестакова на петербургский шик сбивают всех с толку. Но весь ужас в том, что приезд Хлестакова не может ничего изменить: через некоторое время все покатится по старым рельсам. Это безысходно, но это так, и дальше будет только хуже, поскольку в финальной сцене все маски сорваны. Теперь все знают друг друга в лицо. Поэтому финальная сцена задумана как некое заклание, обнажение внутренней сущности персонажей пьесы.
Как я уже упоминал, наша задача состояла в том, чтобы отойти от общего сложившегося представления об образах, выведенных Гоголем в пьесе. И во многом благодаря прекрасному актерскому ансамблю, украшением которого стали народная артистка РФ Галина Иванова (Анна Андреевна) и Инга Галдина (Марья Антоновна), это удалось. В решение поставленной задачи, в совместный процесс были вовлечены все актеры, задействованные в спектакле. Знакомя артистов с раскладкой ролей, я предложил им исходить из того, что Хлестаков попадает в сформированную систему власти, где есть свой оратор Ляпкин-Тяпкин (Сергей Баринов), интриган Земляника (народный артист РФ Леонид Соловьев), умный трус Хлопов (Владимир Аполлонов), уставший от ожиданий свободы, бывший либерал Шпекин (Андрей Щербинин), не допущенные пока к кормилу власти Бобчинский (Богдан Тартаковский) и Добчинский (Алексей Куликов), и вносит на некоторое время серьезный разлад в устоявшийся, даже можно сказать, застоявшийся уклад их мира.
Сущность Хлестакова такова, что, если поначалу он предстает перед зрителем милым парнем, попавшим в силу своей слабости в затруднительную ситуацию, то, получив абсолютную свободу в своих действиях, в нем просыпается другой человек. Властолюбивый, беспардонный, циничный, беспринципный и даже жестокий. И ему удается подчинить себе мир этого городка. И заразить даже самого Городничего <псевдосветскостью>, мнимыми претензиями. Осип, слуга Хлестакова, против воли господина, почти насильно, излечивает его от этой <заразной болезни> и увозит к родителям.
Хочется верить, что владимирский <Ревизор> будет знаковым спектаклем не только в моей судьбе, не только в судьбе актеров, играющих ведущие роли, но и в истории Владимирского драматического театра. Но не будем загадывать, давайте дождемся премьеры.

Ольга РОМАНОВА

Досье <Призыва>
Сергей Морозов – младшее поколение известной режиссерской династии. Имена его отца Анатолия Морозова и дяди Бориса Морозова знают не только в пределах России. Закончив Санкт-Петербургскую государственную академию театрального искусства в классе Семена Спивака, осуществил ряд постановок в городах РФ. Более 5 лет являлся главным режиссером Костромского государственного драматического театра им. А. Островского. Сейчас руководит Новгородским академическим театром драмы им. Ф.Достоевского.
Лауреат Всероссийской литературно-театральной премии <Хрустальная роза Виктора Розова>, участник и лауреат многих всероссийских и международных театральных фестивалей. Поставил более 30 спектаклей в различных театрах России. С Владимирским академическим драматическим театром им. Луначарского сотрудничает уже во второй раз (первый опыт – <Свадьба Кречинского> А. Сухово-Кобылина, премьера которого состоялась в апреле 2007 года).

Нашли опечатку? Выделите её мышкой и нажмите Ctrl+Enter. Система Orphus

Размещено в рубрике