Владимир Познер: В прошлой жизни я был собакой

Президенту Академии Российского телевидения, ведущему программы "Времена" Владимиру Познеру недавно исполнилось 70 лет. Наш корреспондент побывал в Торговом центре на Красной Пресне и побеседовал с юбиляром

70 лет – совсем не возраст, если речь идет о таком человеке, как Владимир Познер. Стройный, подтянутый, элегантный. Его внучка Маша, живущая в Германии, приезжая к деду в гости в Москву, называет его исключительно по имени и любит с ним погулять, взяв под руку. Шокируя московских прохожих, явно флиртует и томно заглядывает ему в глаза: "Вова, купи мне мороженое…" На лицах неисправимых моралистов Познер читает: "Надо же, подцепил такую молоденькую!"

– Владимир Владимирович, а вообще есть проблема возраста?

– Если спросить, стал ли я чаще думать о смерти, – не стал. Я всегда о ней много думал. В тридцать лет думал, что мог не дожить до тридцати лет. Сейчас прибавилось только одно: что будет с людьми, которые от меня зависят, когда меня не станет. Но в чем-то я до сих пор себя чувствую молодым. Мне еще все доступно. Могу получать от жизни удовольствие, до утра веселиться, играть. Интерес не пропал. Опыт – он только в том, что ты наконец понимаешь, о чем говорил Сократ: "Я знаю, что я ничего не знаю".

– За плечами большая, богатая разнообразными событиями жизнь.

– Я родился в Париже, вырос в Америке, в 1952 году приехал в СССР. Моя мама Жеральдин Люттен из семьи французских аристократов, отец Владимир Александрович Познер – выходец из семьи русских эмигрантов. Оба они работали в сфере кинопроизводства.

Фашистская оккупация вынудила родителей уехать в США. Плыли через океан. Чтобы не натолкнуться на немецкие подлодки, корабль шел через Атлантику южным путем – мимо Бермудских островов. Мне было тогда шесть лет…

– Правда ли, что ваш отец был шпионом?

– Если бы я знал, что мой отец был, как вы говорите, шпионом, я бы вряд ли сказал вам об этом. Знаю же я лишь то, что многие из тех, кто после революции был вынужден эмигрировать из России, продолжали ее любить. Как и многие, вернувшиеся потом в СССР, он мог из чисто патриотических соображений помогать стране, в том числе информацией. Это я вполне допускаю, хотя утверждать не могу. В чем я не сомневаюсь, так это что органы им интересовались, он много зарабатывал, у него были обширные связи.

– По роду своей кинематографической деятельности он бывал в Голливуде? Со звездами общался?

– Один раз брал меня в Голливуд, но кроме того, все эти люди приезжали в Нью-Йорк, и со многими я был знаком. Ну, как знаком? Как мальчик. Они могли меня по головке погладить. "Здрасте". – "Здрасте". Кэтрин Хепберн и Спенсер Трейси, Лорке Бэколл и Хэмфри Богарт, Кларк Гейбл, Джимлен Стюарт, еще совсем девочка Элизабет Тейлор, Кэри Грант, которого обожала моя мама. Но родители были строгие, и меня никогда не сажали за общий стол с такими гостями.

– Из Америки вы уехали в 1948 году, а в СССР попали лишь в 52-м. Что было в промежутке?

– Папа работал в Германии, в "Совспортфильме".

– Владимир Владимирович, какие главные революции произошли внутри вас в течение жизни?

– Наверное, главным было – стать свободным человеком. Понять, что это такое, и стать им.

– Но вы же родились в мире, где людей воспитывают свободными.

– Воспитывают, но только до тех пор, пока не становится страшно. И тогда они начинают вести себя точно так же, как наши люди.

– Что вас привело в 1952 году в МГУ?

– Я очень люблю животных, особенно собак. Мне даже кажется, что в прошлой жизни я был собакой.

В связи c этим я очень увлекся теорией рефлексов Павлова и вообще интересовался процессами, протекающими в мозгу любого живого существа.

– Но биологом, однако, вы не стали…

– К четвертому курсу я понял, что наука – не для меня. К этому времени сильно увлекся переводами английской поэзии на русский. А так как после университета получил свободное распределение, то начал зарабатывать научными переводами. Для души переводил стихи. Случайно они попали к С.Я.Маршаку.

И вот в один прекрасный день мне позвонила его экономка Розалия Ивановна и сказала, что Маршак хотел бы со мной встретиться. Для меня это было равносильно приглашению к самому Господу Богу! Он отметил у меня некоторые способности и полное отсутствие техники перевода. И предложил стать его литсекретарем. На самом деле я был просто писарем, который отвечал на письма из Англии, Франции, Америки… А попутно учился: слушая его разговоры, стихи, рассуждения о литературе… Целых два года.

– Что вы делали потом?

– С 1961 года я работал в АПН, с 1986 – политическим обозревателем ЦТ. Работая в Гостелерадио, я часто появлялся на западных экранах, вещая через спутник на Америку и Британию, но вызывал определенное подозрение у властей из-за своего прошлого (моя биография была совсем не кошерной, а фамилия – слишком кошерной). За границу меня не пускали, и я 38 лет был невыездным.

Вообще в те времена не очень любили звезд, даже боялись, поскольку их было трудно контролировать. И вот во времена Горбачева, в декабре 1985 года, я впервые появился на экране в Советском Союзе. Это был телемост Москва – Сиэтл, который назывался "Встреча в верхах простых граждан". Тогда я впервые увидел Фила Донахью, и эта встреча сыграла в моей жизни огромную роль. Дело в том, что подобной программы у нас никогда раньше не было. Она прозвучала как гром среди ясного неба. Этот телемост смотрела вся страна. И на следующий день я проснулся знаменитым. Можно сказать, что моя телевизионная карьера началась именно с этого телемоста.

– А почему вы уехали в начале 90-х годов в Америку?

– В 1991 году Фил пригласил меня в США делать с ним программу "Познер и Донахью". Я уехал в Америку и работал там шесть лет.

– В середине 90-х вы основали телепремию ТЭФИ. Её не раз обвиняли в необъективности. А насколько премии такого рода вообще могут быть объективными?

– Любые премии, от Нобелевской и до ТЭФИ, субъективны. Это же не бег на сто метров, где очевидно, кто прибежал первым… С другой стороны, академики Российского ТВ – признанные мастера, которые очень много сделали на телевидении. Люди, понимающие, что значит первоклассные программы и первоклассные ведущие. Но при этом премия – сумма субъективных мнений.

– Как вы относитесь к тому, что на ТВ приходят люди других профессий – актеры, музыканты..? Кажется, Горбачев собирался делать программу о политиках.

– Интервьюировать? Несмотря на то, что я хорошо отношусь к Михаилу Сергеевичу, скажу прямо: у него ничего не получится. И знаете почему? Потому что он очень плохо умеет слушать. А для интервьюера это смерть.

– Многие считают, что на ТВ нужна "новая кровь". Но молодым журналистам, выпускникам журфака, очень трудно пробиться…

– Почему-то считается, что диплом служит пропуском на центральные каналы. Ни в одной стране мира такого нет. Люди, получив соответствующее образование, уезжают в провинцию и там работают по нескольку лет. У нас же для москвичей считается зазорным работать где-нибудь в захолустье. Я считаю неправильным, когда ребята сразу после школы идут на журналистику. Это очень жесткая профессия, и для нее действительно нужен определенный жизненный опыт.

Михаил КОСТАКОВ, заслуженный работник культуры России.

Нашли опечатку? Выделите её мышкой и нажмите Ctrl+Enter. Система Orphus

Размещено в рубрике