Развод с отягчающими последствиями

Что удерживает современного человека в рамках брачных уз

В Древнем Риме, говорят, был приятный и простой обычай обретать свободу от супружеских уз. Раз в год, по какому-то праздничному дню, древний римлянин мог выйти на площадь (для этого, надо полагать, отводилась какая-то отдельная площадь) и, обратившись к толпе, громко объявить, что он не считает возможным состоять в браке с древней римлянкой, с которой он состоял в оном доселе.

Этот упрощённый развод как нельзя лучше подходит для натур малодушных и, откровенно сказать, хлипких, опасающихся всяких там неприятностей, связанных с бракоразводным процессом, как то семейных скандалов, претензий и делёжки имущества, то есть досадным и болезненным сопровождением, предвидение которого в нынешние времена зачастую является надёжным охранителем брачных уз.

Куда бы ещё ни шло, как попадутся супруги интеллигентные, то есть умеющие расплеваться без лишней крови, скандалов и мордобития, но таких мало, и даже кроткая с виду парочка, эдакие божьи голубки, ранее не беспокоившие соседей громким выяснением отношений, в такой острый момент могут явить чёрт его знает какую-то иезуитскую тактику и ведьминский нрав.

И в криках будут поминаться совместно нажитые дети, которые уж конечно умны не благодаря «второй половине», и напрасно отданные лучшие годы, и мамино приданое, позволившее затеять какой-никакой бизнес бездарному и ничтожному мужу, возомнившему теперь о себе невесть что. И ещё родится тысяча всяких тем, которые в рутинной семейной жизни ни разу не поднимались, не озвучивались и даже не рождались в мозгу в виде невольных догадок.

Разумеется, и нынешние демократические времена принесли определённые послабления гражданам, стремящимся вырваться на волю из приевшегося союза, например, можно не давать объявления о разводе в газету, что требовалось лет 60 назад, и всё же судебная процедура — это вам не на площадь прогуляться.

Хотя и Фемида по причине завязанных глаз имеет кое-какие упущения, например, развод в отсутствие одного из супругов на суде, даже если этот один и понятия не имеет, что разводится, поскольку второй, более ушлый участник процесса, ворует из газетного ящика повестки. На моей памяти три пары так развелись — при полном неведении супруга или супруги.

И всё же древним римлянам было куда проще, тем более, что многие из них хоть и носили гордый статус граждан вечного города, никакого имущества не имели, довольствуясь бесплатными хлебами и бесплатными же зрелищами от кесаря, оплачивавшего кровь рабов-гладиаторов, тысячами убивавших друг дружку на потеху толпы. Таким босякам развестись было раз плюнуть, не то что нынешним.

Не так давно одна знакомая пара — не сказать, что сильно обеспеченная, но имевшая всё же квартиру и автомобиль — до того далеко зашла в своём бракоразводном процессе, что он ей, оставив квартиру, заколотил дверь двухсотыми гвоздями, а она ему, оставив автомобиль, поцарапала чем-то крылья и капот и бздынькнула арматурой лобовое стекло.

Насмотревшись всего этого и трезво оценивая своё пошатнувшееся за 50 лет существования здоровье, я вам, друзья, ответственно скажу, что, пускаясь в такое щекотливое предприятие, как развод, нужно всё взвесить и оценить. Я лично не рискую. Выгоды сомнительные, а инсульт или инфаркт по ходу пьесы вполне прогнозируемы. Мы всё же не в Древнем Риме. Здесь всё прозаичнее: склоки, дрязги, мировой суд, больничная койка, улыбышевское кладбище.

Вот и Толстой, вот и Лев Николаевич Толстой, который сбежал от супруги в 82 года и, проваландавшись десять дней на свободе, умер, задохнувшись, в более вменяемом состоянии писал так: «У нравственного человека семейные отношения сложны, у безнравственного — всё гладко». И когда у меня невольно просыпается зависть к древним римлянам, когда хочется послать всё к чёртовой матери и пуститься на вольные хлеба, я не без кокетства проецирую на себя толстовскую мысль: «А может, я просто нравственный человек, оттого и страдаю?».

И хотя понимаю, что это не так, хотя точно осознаю, что нравственным меня можно назвать только в пьяном угаре, и никакого морального кодекса у меня нет, а есть только то, что свойственно переходному типу от дикаря к европейцу — табу и формализованные нормы, я всё равно пою осанну Льву Николаевичу: «Какой матёрый человечище!», ибо своим талантом он освещает тот несколько замызганный и похожий на общежитский коридор путь, которым, пошатываясь и глядя в разные стороны, бреду я, видя не то свет в конце тоннеля, не то пыльную лампу накаливания.

Фото: pravo-invalida.ru