Размышления о смерти

На минувшей неделе во Владимирском академическом областном театре драмы состоялась премьера спектакля по пьесе Антона Чехова «Три сестры». Сначала публику заинтриговали афишей, на которой сестры предстали в золотых...

На минувшей неделе во Владимирском академическом областном театре драмы состоялась премьера спектакля по пьесе Антона Чехова «Три сестры». Сначала публику заинтриговали афишей, на которой сестры предстали в золотых масках и черных платьях, удивительно похожие друг на друга и непохожие на привычные образы чеховских героинь. Затем – рекламными роликами на региональных телеканалах, где Ольга, Маша и Ирина лихо отплясывали под песню Бобби Макферрина «Don't Worry , Be Happy », после чего стало окончательно ясно, что поставлен не совсем Чехов, или совсем не Чехов.

Впрочем, режиссер-постановщик спектакля Александр Огарев заблаговременно предупре­ждает зрителя о необыч­ном прочтении пьесы «Три сестры» уже в про­граммке. Там черным по белому написано: «Мерехлюндии в двух частях».

В «Большом толково-фразеологическом сло­варе» Морица Михельсона читаем: «Мерехлюндия – мерехлюндiю распускать (иноск. шут.) думать о смерти, го­товиться к ней (отъ мереть?) Ср. Ну, нечего, нечего мерехлюндiю рас­пускать. Эта психопатiя чувствъ, братъ, послъднее дъло…. Выздоравливай… А. Чеховъ. Ак­терская гибель».

Основываясь на этом наиболее созвучном эпо­хе Чехова толковании, можно сделать вывод, что режиссер дает нам четкое указание на жанр поставленного им спек­такля, то есть заявляет что-то вроде «размыш­лений о смерти».

Попробуем проследить, как воплощается «уга­данный нами» замысел режиссера на сцене. Уже в самом начале спек­такля отмечаешь, что декорации и костюмы главных героинь решены в условной манере. По всей видимости, это зна­чимые для толкования смысла драмы символы, которые будут раскры­ваться перед нами по мере развития сюжета.

Так , художник-постановщик спектакля Татьяна Виданова в со­ответствии с заданной режиссером установкой увидела «дом Прозоро­вых» как прорезную дет­скую картинку с тремя кривоватыми, разными по величине дверями – словно они предназна­чены для каждой сестры в отдельности. Во втором действии во время сцены пожара дом, подсвечен­ный красными сполоха­ми, накреняется вперед, будто вот-вот упадет, а в конце спектакля по

закону энтропии «раз­рушается», то есть деко­рация лежит на сцене, и три дверных проема становятся зияющими черными могилами для трех сестер.

Что касается костюмов сестер, то уже в начале спектакля Маша пред­стает перед зрителем в черном платье, Ольга и Ирина – девушки в белом. Это, кстати, точ­ное следование ремарке драматурга. Но стили­стика одежды героинь в отличие от остальных персонажей пьесы не со­относится с началом XXвека. И к концу второго действия уже все три се­стры ходят в трауре.

Очевидно, надо вос­принимать перечислен­ные особенности визу­ального решения как намек на некое вневре­менное обобщение, на собирательность образов трех сестер, символизи­рующих неспособность к сопротивлению, неумение быть счастливыми наперекор судьбе, обре­ченность на поражение в жизни и последующий уход в небытие. Кстати, возможно, и анахронистичный надоедливый рефрен «don’t worr y, be happy» («не волнуйся, будь счастлив»), под ко­торый танцуют сестры и который время от време­ни насвистывает Маша, призван подчеркнуть их неустроенность и вечное несовпадение с жизнен­ным контекстом. Он настолько назойлив, что иногда даже забивает знаменитый чеховский рефрен: «В Москву! В Москву!»

Спектакль наполнен и другими условно­стями, работающими на идею режиссера-постановщика. Напри­мер, Маша до встречи с подполковником Верши­ниным как будто спит наяву, произнося свои реплики без эмоционального наполнения, машинально. Влюбляясь же, оживает и буквально воспаряет вместе с ним под колосники, демон­стрируя цирковые на­выки и, насколько это, конечно, возможно, кра­сивые позы. Во втором действии ее, покинутую и убитую прощанием с любимым, режиссер заставляет там же, под колосниками, корчиться «на дыбе».

Вообще многое в новом спектакле Владимирско­го академического областного театра драмы решено в стиле шоу. Визуальному ряду – по­зам, танцам, внешнему рисунку ролей, выстраи­ванию мизансцен – явно отдано предпочтение. Речевые и пластические характеристики персонажей максимально упрощены, лишены по­лутонов и деталей. На сцене все время что-то происходит: накрывают многочисленные столы, передвигают их, превра­щая то в кровати, то в заборы, танцуют, фото­графируются, изображая театр теней. Действие – особенно первое – дви­жется бурно, ритмично, в довольно быстром, необычном для чехов­ских пьес темпе.

С точки зрения публи­ки, устроившей труппе овацию и кричавшей «браво», это очень хоро­шо. Зрители адекватно воспринимали режис­серские отбивки, пред­назначенные для воз­можных аплодисментов, и охотно включались в игру по перелицовыванию Чехова. Но вот хорошо ли это с точки зрения самого Чехова?

Постановка Алексан­дра Огарева, безуслов­но, займет свое место среди новых прочтений пьес Антона Павлови­ча. Но сам ход мыслей режиссера, оттолкнувшегося от смыслов и сконцентрировавшегося на видеоряде, не кажется плодотворным. Актерам в такой постановке не­чего играть. Они создают жизнь по лекалам другого, более легкого и упрощенного жанра с помощью разнообразных сценических трюков и приемов. Ни о каком «подводном течении» – главной особенности чеховских пьес, с точки зрения Станиславского и Немировича-Данченко, речь идти уже не может. Некоторые сюжетные ли­нии драмы ушли, иные упрощены, количество персонажей уменьшено, текст безжалостно со­кращен.

Между тем сам Чехов, по воспоминаниям со­временников, говорил о том, что «надо создать такую пьесу, где бы люди приходили, уходили, обедали, разговаривали о погоде, играли в винт, но не потому, что так нужно автору, а потому, что так происходит в действительной жизни.. Пусть на сцене все будет так же сложно и так же вместе с тем просто, как в жизни. Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их сча­стье и разбиваются их жизни».

Что касается уникаль­ного чеховского языка, то его ценность осозна­ют даже любящие экшн американцы. Известный русист, актер, педагог, ис­следователь Чехова Пол Шмидт не устает подчер­кивать «удивительную музыкальность структу­ры речи чеховских персо­нажей». Задачу режиссера он считает похожей на задачу дирижера сим­фонического оркестра, а процесс постановки чеховских пьес – на про­цесс оркестровки.

Но полифония сегод­ня – вещь очень дорогая и к тому же публикой невостребованная. Не дай бог, всем участни­кам театрального про­цесса придется душевно напрягаться, вслуши­ваться, вдумываться, всматриваться. А попыт­ки создать дайджест из Чехова убивают самого Чехова. И, похоже, никто пока не знает, как найти золотую середину.

Ольга РОМАНОВА

Нашли опечатку? Выделите её мышкой и нажмите Ctrl+Enter. Система Orphus

Размещено в рубрике