Россия в поисках ТОЛЕРАНТНОСТИ

103 года назад 17 апреля по старому стилю вышел Манифест об основах веротерпимости в российской империи.

103 года назад 17 апреля по старому стилю вышел Манифест об основах веротерпимости в российской империи.
Этим актом государство фактически отказалось от поддержки "господствующей конфессии Империи" – Православной церкви. Манифест не успокоил русское общество, а скорее подлил масла в пожар первой революции. Однако это был один из первых экспериментов с провозглашением веротерпимости в нашем Отечестве. Чему он может научить нас?
Толерантность – понятие, заимствованное из европейской политической культуры в конце ХХ века. Оно означает терпимость к любым убеждениям, взглядам, доктринам, если последние не проповедуют прямого намерения разрушить сами основы толерантности (например, фашистская идеология).
В российском обществе, во многом традиционном, отношение к этой европейской норме далеко не однозначное. С одной стороны, благодаря её признанию, в посткоммунистической России произошла реабилитация религиозного мировоззрения и верующих различных конфессий. В стране была уничтожена идеологическая монополия одной (коммунистической) партии. Следствием перемен стала гуманизация и раскрепощение от идеологических догм системы образования, деятельности различных творческих союзов, средств массовой информации.
С другой стороны, россияне столкнулись с пропагандой взглядов, разрушительно действующих на традиционную мораль. Крайним проявлением негативных тенденций стала, например, активная публичная деятельность представителей гей-культуры (лав-парады), появление религиозных движений, сект с асоциальными практиками (изоляция от общества, разрыв семейных связей и т.п.).
До начала ХХ столетия религия (православие, ислам, буддизм) выполняла в российском государстве, в том числе, и интегративную функцию: соединяла народную массу общей идейной доминантой. В русском православном обществе имперского периода таковой была христианская мораль, убежденность в особенном призвании России и почитание императора-самодержца, главы государства и церкви. Эти ценности лаконично были отражены в боевом кличе русской армии: "За Веру, Царя и Отечество!". Такое единение играло далеко не последнюю роль в славных победах русского оружия на поле брани. Утрата даже одной составляющей идеологемы приводила к деморализации воинства и позору военных поражений. Яркий пример этого – антимонархизм начала ХХ века и неудачи в Первой мировой войне с германцами.
Либерализация страны совпала с её распадом, поэтому достижения народившейся отечественной демократии не были должным образом оценены российским обществом. Если для ряда советских республик (например, Прибалтики) фрагментация "красной империи" совпала с обретением долгожданной независимости от Москвы, ростом национального самосознания, европеизацией всей внутренней жизни, то для россиян это событие омрачено деградацией социально-экономической и нравственной сферы, ростом антироссийских настроений, утратой прежнего международного статуса, криминализацией общества. Первоначальная эйфория от дарованной новой властью свободы скоро закончилась. Религиозная свобода и "освобождение церкви" стали восприниматься как очевидные вещи, не нуждающиеся в правовой аргументации.
В результате сложилась парадоксальная ситуация: в России произошла частичная реставрация дореволюционной парадигмы общественного сознания. Суть её можно определить как консервативно-либеральный общественный строй. Российская Федерация восприняла на себя частично "одежды" дореволюционной и советской империи ("двухглавую" геральдику и третий вариант гимна), некоторый мессианизм (защитницы славян на Балканах) и религиозность (правда, с прибавлением к православию ислама, буддизма, иудаизма).
При этом властная элита ни в коей мере не собирается отказываться от "европейских" ценностей, открывающих двери в "цивилизованный" мир. Именно европейская культурная доминанта с приоритетом толерантности вступает в явное противоречие с дореволюционной и советской традицией современной России. Ярким примером этому является случай с пензенскими сидельцами. С вполне советским рвением их охраняла милиция, безопасность обеспечивали службы МЧС. Разумеется, в эпоху Союза их уже бы "выкурили" на поверхность и определили бы "куда надо", а сейчас ограничились лишь сторожеванием. Но вот с точки зрения толерантного общества государство вообще не должно интересовать, кто, зачем и насколько зарылся под землю, ушел в горы, если это не связано с общественно опасным деянием (боевое подполье или подкоп газовой трубы, электрокабеля). Пусть себе сидят под землей сколько душе угодно! К примеру, французские "органы" вмешиваются в решение религиозных проблем только в случае реального нарушения общегражданского законодательства, а не разговоров о "конце света".
Наша внутриполитическая практика опирается, прежде всего, на преференции для традиционных религий и негативно относится к росту "альтернативных" религиозных культов и сект. И дело здесь не столько в симпатиях к православному мировоззрению (тем более в его знании), а в попытке использовать его утилитарно: как эквивалент общенациональной идеологии, интегрирующий общественный фактор. В этих условиях русская православная церковь попадает в весьма противоречивую ситуацию. Обескровленная десятилетиями гонений, еще не восстановившая свои образовательные структуры, она не может успешно противостоять многочисленным зарубежным конфессиям без ограничительных мер со стороны государства. Не должно быть никаких иллюзий относительно успешной борьбы в 90-е годы с течением "харизматиков-евангелистов". Заморские христиане со своей, по меткому определению православного священника, "религией для серой молодежи" проиграли "дубине" народной религиозности с почитанием "ледяных" купаний на Крещение, погребальных обрядов и т.д. Православные миссионеры, признаем по-честному, сыграли в этой победе незначительную роль. Поэтому власти справедливо помогают восстановлению церковной системы профессионального образования, признавая общегосударственный статус "церковного" диплома. В условиях жесткой конкурентной борьбы на международной арене деятельность иностранных миссионеров в России долго будет восприниматься как часть оккупационного плана, а они сами – как запасной экипаж канонерской лодки, посланной к берегам новой колонии. И дело тут не только в степени толерантности нашего общества, но и в заметном пренебрежении "засланцами" русскими святынями и "отеческими гробами".
Однажды в поезде мне довелось испытать на себе миссионерский натиск американского "крищена" (русское прозвище протестантов в США). Он разговаривал со мной, как Робинзон с Пятницей: с чувством явного превосходства просветителя над дикарем. Остановил навязчивую проповедь мой невинный вопрос о том, сколько американцев в ХХ веке отдали жизнь за веру и Христа. Оказывается, он и не знал, сколько новомучеников было в России… Чувствовалась в этой миссии навязчивая любовь к "стране равных возможностей". Но в сознании православных России эта страна остается пока апокалиптической блудницей, сидящей "при водах". И пока будут помнить агрессию против Югославии, уничтожение сербских православных святынь в Косово, никто не убедит нас в том, что мы верим в одного Христа. Поэтому православные прекрасно понимают роль сильного государства в защите не только страны, но и веры.
Однако любой союз с государством хорош тогда, когда он равноправен. В противном случае державная опека ведет церковь к зависимости от бюрократии, вмешательству во внутренние дела конфессии (например, назначении и смещении епископов с их кафедр). Другим последствием такой "симфонии" может стать выхолащивание православной веры до уровня "русской идеи" или иного варианта государственной идеологии. В этом случае церковь может превратиться в слугу политической элиты. Духовенство будет нести вместе с властью ответственность в глазах народа за все ошибки управления страной. Стоит ли напоминать, чем это кончилось в 1917 году?
В третьем тысячелетии очевидной тенденцией общественного развития станет фрагментация многонациональных государств, интеграция новообразований (Евросоюз и т.д.). Неизбежен рост числа новых религиозных движений, размывание привычной религиозной идентичности целых народов. В этих условиях толерантности люди будут искать спасение от возможных межрелигиозных конфликтов. Терпимость подразумевает взаимоуважительные отношения между верующими различных религий, строящиеся на принципе признания права на существование и деятельность. Со стороны государства предполагаются отказ от какой-либо религиозной легитимации и мировоззренческая нейтральность. Однако такое идеальное состояние, когда верующих никто не трогает, возможно лишь в обществе, которое до этого доросло само. Если же толерантность будет прививаться гуманитарными бомбардировками НАТО, такая терпимость будет легким прикрытием насилия над традиционными религиями.
Почти столетие назад будущий патриарх Сергий (Страгородский) писал по поводу Манифеста о веротерпимости от 17 апреля 1905 года: " Необходимо ожидать великих потрясений и перемен, положение нашей Православной Церкви должно измениться самым существенным образом". Архиерей прекрасно сознавал неготовность духовенства к "грядущему огненному искушению": "Судить нас будем уже не мы сами и наше благосклонное начальство… нас судить будет сама Божия Церковь, сам народ православный, который вверил нам церковное дело и который без всякого сожаления отвернется от нас, выбросит нас вон, если найдет в нас лишь гроб повапленный, лишь соль, потерявшую силу".
Разумеется, не дело Церкви радеть о вероисповедных правах религий, проповедующих, с точки зрения православия, ереси и заблуждения. Однако не стоит сильно уповать на "охранительную" силу государства, надо бы прислушаться к словам патриарха Сергия. Времена, как известно, меняются.

Михаил ВОРОНОВ, религиовед.

Фото Р.Новикова

Нашли опечатку? Выделите её мышкой и нажмите Ctrl+Enter. Система Orphus

Размещено в рубрике